яндекс.ћетрика
Places
Юрген Блюмляйн, директор Музея скейтбординга в Берлине: «То, за чем стоит история, перестает быть продуктом»
5 июля 2015
В пятницу в московском магазине Vans открылась экспозиция берлинского Музея скейтбординга – одного из четырех в мире и единственного на сегодня в Европе. Накануне открытия экспозиции, которая пробудет в Москве до августа, мы встретились с основателем музея, куратором и художником Юргеном Блюмляйном (Juergen Bluemlein), рассказавшем нам о том, что никто не изобретал скейтбординг в Калифорнии и о том, что лучше счастливо жить в бедности, чем ходить с логотипом Red Bull на лбу.

F&L: Расскажи о том, как ты вообще начал всем этим интересоваться.

Юрген: Мой друг делал скейтборды у себя в подвале в 70-х. Вообще-то в те времена это был просто кусок пластика на колесах. Однажды я встал на такую штуковину и подумал: это то, что нужно. Я спросил, не хочет ли он продавать их, и так я купил свою первую доску за 10 марок. Я прокатался на ней довольно долго и, знаешь, это было весело. 

Не было такого, что мы со знакомыми просто однажды сели и решили сделать музей скейтбординга. Это долгая история. Когда мне было уже почти 30, я испытывал нормальную для своего возраста фрустрацию и много размышлял о своем призвании. Тогда я стал рисовать, происходило это преимущественно за компьютером. Я почувствовал, что мне не хватает работы руками, и принялся за создание работ от руки. Они нашли свою аудиторию, и я решил выставлять их, так у меня появился мой первый куратор. Я сказал ему: «Я хочу, чтобы рядом с моими работам висел скейтборд». Он спросил, это еще зачем. Я ответил, потому что я скейтбордист, на что он сказал: «ну, а я – твой куратор, так что…». Словом, в итоге мои работы выставлялись без скейтборда. Но мои они были посвящены скейтбордингу, и я хотел, чтобы скейтборд был там, поэтому мы подумали, почему бы не сделать выставку с досками на стенах и артворками, а потом – выставку, целиком посвященную скейтбордингу. На поиски нужного места потребовалось немало времени, но мы нашли его и, поспрашивав у знакомых, нашли много старой обуви и досок, и в 2003 году выставка состоялась. За две недели проведения она собрала кучу посетителей и оказалась очень востребована. Мы попросили у галереи, которая находилась в собственности города, закрепить за нами выставочное пространство. Получив согласие, мы назвали его Музеем скейтбординга, и он проработал 10 лет в Штутгарте, после чего мы перевезли его в Берлин.

F&L: В Штутгарте живет всего чуть больше полмиллиона человек. Немного удивительно, что музей расположился в таком небольшом городе.

Юрген: Город действительно маленький, и это было нам даже на руку. С одной стороны, молодежь ждет каких-то интересных событий, с другой – Штутгарт называют «Штудпарк», и пошло это как раз из скейтбординга, потому что Штутгарт богатый город: здесь очень развитая архитектура, город очень современный, поэтому стал точкой притяжения скейтбордистов в Германии, в нем сформировалась прогрессивная скейтбордическая сцена, существующая здесь еще с 80-х годов. Там хорошие бетонные парки, и в силу того, что город невелик, про нас знали все локальные медиа, приглашавшие жителей и гостей Штутгарта посетить музей. К нам приезжали из Китая, Японии, Австралии, люди со всего мира, потому что на всей планете сегодня только четыре музея скейтбординга, а в Европе он был всего один – наш. Есть, конечно, еще какой-то музей в Швеции, но он частный, так что ты не можешь просто приехать туда и посмотреть экспозицию. С 2004 года мы стали вывозить нашу экспозицию в другие города: Берлин, Барселону, Цюрих.

F&L: Но в 2013-м вы все-таки перевезли его в Берлин. Почему?

Юрген: После того, как я закончил учебу, я стал работать в фильмовой индустрии, которая, как известно, процветает в Берлине, куда я и перебрался в 2005 году. Мне приходилось каждые выходные ездить в Штутгарт, чтобы проведать музей. Конечно, я занимался им не один, но как на его основателе на мне было много обязанностей. Музей просуществовал 10 лет, после чего у здания объявился новый владелец – банк, который решил забрать себе отданное нам в 2003 году помещение. Так как я уже жил в Берлине, перевезти экспозицию туда было логичным решением. И сейчас я подыскиваю подходящее место в столице.

F&L: Получается, у вас есть команда из нескольких человек, которая работает на музей. Скажи, кто из вас отбирает потенциальные экспонаты, кто курирует выставки, как вообще у распределяются обязанности?

Юрген: Сейчас ответ на этот вопрос очень прост – этим занимаюсь я. Человек, который основывал музей со мной, тоже живет в Берлине, и он все время поддерживает меня. Но мы всегда пытались провести черту между бизнесом и музеем: тема коммерциализации скейтбординга вообще тема очень обсуждаемая, тема, где давно кипят страсти, и мы всегда старались держаться в стороне от этой коммерциализации, но в конце концов, чтобы существовать, тебе нужны деньги. В 2008-м грянул финансовый кризис, ударивший по всем. Кроме того, Дэниэл (мой напарник) в основном работал за компьютером. Как известно, 90% современного бизнеса это сидение за компьютером. Когда тебе хорошо платят, в принципе можно и посидеть, уставившись в экран, но если это не делает тебя счастливым, да еще и не оплачивается как следует, сложно представить то, что сохранит в тебе мотивацию это делать. Музей отнимает много времени, так что в итоге Дэниэл просто устал перманентно и при этом бесплатно сидеть, уставившись в монитор, он помогает мне по разным вопросам, но только время от времени. Теперь у нас есть группа людей, платящих членские взносы, которую я возглавляю и которая оформлена как некоммерческая организация. Организации такого типа не платят налоги в Германии. На деньги со взносов мы и существуем, но сейчас испытываем потребность в увеличении финансовых вливаний, потому что хотим выводить музей на новый уровень, становиться более публичными. То, что мы делали в Штутгарте, было совсем DIY-проектом, сегодня же мы хотим видеть среди посетителей и тех, кто не вовлечен в скейтбординг, тех, кто интересуется графическим дизайном, технологиями, молодежной культурой. 

F&L: В официальных релизах музея есть любопытные цифры: у вас представлено больше тысячи экспонатов, посредством которых рассказана почти столетняя история скейтбординга. Столетняя история? То есть, по-вашему, он возник где-то в начале прошлого века?

Юрген: Это старая цифра. Сегодня в коллекции музея их порядка 10 тысяч. Вообще довольно забавно, как люди, приходя к нам, в первую очередь задаются вопросом «сколько»: их интересует количество экспонатов или их стоимость. Если честно, мы никогда не считали их. Что же касается столетней истории – скейтбординг появился гораздо раньше, чем многие привыкли думать. Если действительно углубляться в эту тему, у скейтбординга было много предпосылок, люди с давних времен используют колеса для передвижения. 70-80 лет назад картина заселения стран выглядела несколько иначе: большинство людей жили не в городах – на фермах, и у нас есть некоторые экспонаты оттуда – приспособления, которые люди использовали для перевозок и передвижения на фермах, и они очень похожи на скейтборды. У детей в деревнях не было игрушек, поэтому они были вынуждены приспосабливать для катания то, что было под рукой. Была одна компания в Штатах, которая производила фермерский инвентарь. Потом они сообразили, что у фермеров есть дети и есть деньги, которые они хотят потратить на детей, и стали продавать им санки. Понятное дело, что в Калифорнии санки не продашь, там нет снега, но там появились их аналоги на колесах – дети ложились на них и катались. Все эти предметы относятся к периоду конца 40-х, началу 50-х. Люди привыкли думать, что скейтбординг – это чисто американская история, что, по сути, неправда. Первый человек на доске с колесами появился в районе современной Голландии, и история подобного средства, призванного ускорить передвижение пешего человека, уходит корнями еще во времена викингов. Викинги первыми смастерили из кости коньки, в Нидерландах люди использовали коньки, чтобы перебраться через замерзшие реки. Среди них нашелся тот, кому пришла в голову идея сделать что-то подобное для летнего сезона, он купил колеса и приделал их к обуви. История не сохранила его имени, но остались свидетельства того, что все это имело свои предпосылки в Европе. Первый прототип рампы для катания (конечно, это была не совсем та рампа, которые строят сейчас, а, скорее, две сходившиеся на земле наклонные плоскости) появился в Берлине в 1942 году. Мы нашли много интересных предметов из 60х, например, самокаты, которые, опять же, не выглядели, как современные. У них часто ломался руль, а то, что оставалось, было фактическим прототипом скейтборда. Те, кто не мог починить его, оставлял в таком, сломанном виде и продолжал на нем ездить. До сегодняшнего дня имя изобретателя скейтборда неизвестно – он появился в результате некой эволюции, и эта эволюция происходила по всему миру, не только в Америке. К нам часто приходят и говорят: «Ну и зачем вы делаете музей скейтбординга? Он же должен быть в Калифорнии». Так вот, знайте, это не так. В конце 50-х, начале 60-х ты уже мог пойти в магазин и купить себе скейтборд, до 60-х, конечно, все они были самодельными. 

F&L: География скейтбординга сегодня разрослась до невероятных масштабов: у нас проект Скейтостан, есть Holy Stoked Collective в Бангалоре, есть фабрика по производству дек в Иране, есть феноменальный Теленте Бьела (Thalente Biyela) в Африке, совсем недавно Red Bull организовывал тур по Мадагаскару. Нашло ли это какое-то отражение в стенах музея? Есть ли у вас экспонаты из стран, где существование скейтбординга пока является чем-то, скорее, удивительным, чем привычным?

Юрген: 80% всех экспонатов – американские, но когда мы вывозим экспозицию в другие страны или города, мы стараемся исследовать локальную сцену. Конечно, скейтбординг повсюду. Я плотно общаюсь с одним пареньком, который открыл музей в Беларуси, целиком посвященный российскому скейтбордингу. Он приезжал в Берлин и привез мне скейтборд из своей коллекции, а я подарил ему немецкий. Я думаю, что все это должно происходить как-то так, чтобы у артефакта была какая-то история. 

F&L: Расскажи о самом необычном, особенном экспонате, появившемся в музее.

Юрген: Я отец троих детей, и я не могу сказать, кого я считаю из них самым особенным. Я люблю их всех одинаково. Все больше и больше людей обзаводятся коллекциями скейтбордов, вкладывая туда все больше и больше денег. Но мы не позиционируем себя коллекционерами, мы, скорее, археологи. Сначала коллекционеры фокусируются на чем-то одном – выбирают, что они будут собирать: предметы одного бренда, или какие-то определенные доски. И потом рассказывают о своей коллекции в духе: вот это первый скейтборд, который я купил, вот этот я хотел всю свою жизнь и никак не мог заполучить. Они заходят на ebay и видят деку зеленого цвета, желтого, потом красную, покупают их и говорят себе: однажды я куплю еще и розовую. То есть большинство коллекций представляют собой собрание вариаций одной доски в разных цветах и разного года выпуска. То, что меня действительно раздражает, это когда ко мне приходят перепродавцы и начинают говорить мне про цвета. Они смотрят на стену в музее, где висит порядка сотни досок, и такие: «Хм, ну вот тут вам не хватает еще вот такой-то». Ну конечно! Ведь существуют миллионы скейтбордов с графикой, даже если бы это было целью, мы не можем заполучить их все. 

Если взглянуть на всю историю скейтбординга, очевидно, что она бесконечна, потому что развитие его продолжается. Мы не из тех, кто, находит кости динозавра, пытается восстановить его внешний вид и копошится только в прошлом, хотя мы, прежде всего, фокусируемся на исторической составляющей. Невозможно сказать, какой экспонат самый особенный еще и потому, что мы не концентрируемся на каком-то конкретном экспонате, мы посвящаем выставки определенной теме: только музыке, только графике, или, например, только обуви, сейчас мы работаем над выставкой, целиком посвященной шкурке. Но если кто-нибудь придет ко мне и спросит про наиболее особенные для меня экспонаты, не прося при этом выделить один, я бы ответил, что это первые самодельные скейтборды – каждый из них уникален, его создал какой-то определенный человек, иногда они просто в ужасном состоянии. Многие люди приходят к нам с чем-то, и даже не важно, что они приносят. Однажды ко мне пришла пожилая дама и сказала, что у нее умер муж. В 60-е он ездил в США и привез оттуда скейтборд, который хранил всю свою жизнь. Теперь он умер, и она не знает, что делать с этой доской, поэтому она решила отдать ее нам. К нам приходят разные люди, они отдают нам свои старые пары кед или доски, за каждой из них стоит очень личная история. То, за чем стоит история, перестает быть продуктом. Этот предмет становится чем-то особенным, с чем человек проживает жизнь и не выбрасывает даже после того, как он становится похож на кусок дерьма. А собирать то, что просто дорого стоит на ebay, это скучно. 

F&L: Ты приехал в Москву в рамках сотрудничества с Vans, расскажи о нем.

Юрген: Если ты начинаешь кататься в середине или конце 80-х, пара Vans для тебя – самая вожделенная пара кед. У нас, на юге Германии, их было очень сложно достать. Зато было легко достать американские журналы, чуть ли не в каждом номере которых красовалась реклама Vans за 10 долларов. 

Когда мы стали спрашивать у людей, что со времен их катания осталось в их подвалах, они стали приносить нам в музей кеды Vans, потому что все хотели их в 80-х и, заполучив, очень дорожили ими и хранили их. Мы организовали выставку, целиком посвященную обуви, это был 2006 год, и она пришлась как раз на времена пика сникерхэдского безумия. Мы назвали ее Made For Skate и собрали обувь, сделанную скейтбордистами для скейтбордистов: из особых материалов, с особой подошвой. Так вот, бОльшая часть экспозиции состояла как раз из Vans. Мы собрали такое количество пар, что решили выпустить специальный каталог к выставке, а затем поняли, что нам нужно издавать книгу. На работу над книгой ушло два года, и чтобы собрать материал для нее, кроме постоянного мониторинга ebay, мы придумали акцию: если у тебя есть старые кеды или семплы одного из скейтбордических брендов, принеси их нам и обменяй на пару новых своего размера. И 40% принесенных кед были именно кедами Vans. К своему удивлению мы обнаружили, что у Vans нет своего архива, и стали сотрудничать с брендом. Он был основан в 1966-м, они не сделали самую первую модель для скейтбордистов, но Ван Дорен (Paul Van Doren) (сооснователь Vans, – прим. ред.) работал в компании, которая за год до появления Vans выпустила эту первую специальную обувь. Тогда в Калифорнии скейтбордистов всегда узнавали в обувных магазинах – они приходили не за парой, а только за одним правым или левым кедом. Вообще есть разница между первой обувью для скейтбординга и первой моделью, дизайн который разработал скейтбордист для скейтбординга. Тони Альва (Tony Alva), подписав контракт с Vans, помог им создать такую модель. И он до сих пор катается за Vans – история, начавшаяся в 60-е продолжается. Конечно, у нас не самая большая коллекция Vans в мире, поэтому время от времени мы приглашаем других коллекционеров для участия в выставках, посвященных именно этому бренду. 

F&L: Назови свои любимые DIY-марки.

Юрген: Это, конечно, локальные марки, которые близки лично мне: берлинская Radio, Lousy Livin – бренд, созданный Стефаном Марксом (Stefan Marx). Он же выступает арт-директором еще одной из моих любимых марок – Cleptomanicx. Еще один особенный для меня бренд появился в моем родном городе – Own. Это полностью DIY проект, они делают доски собственными руками неподалеку от Штутгарта – в Нюштутгарте, откуда родом моя жена. У меня есть целый музей скейтбординга, но я катаюсь на доске Own. За всю историю существования музея был украден только один скейтборд – как раз этого бренда. Самое занятное, что вора и поймал парень из Own: он заметил его на улице с доской, которая была сделана в единственном экземпляре и специально для музея.

F&L: Музей сотрудничает с множеством современных художников. Расскажи нам о них.

Юрген: Я уже упоминал Стефана Маркса – он стал первым художником, с которым мы начали работать в Штутгарте. С Джереми Фишем (Jeremy Fish) мы познакомились на выставке в Цюрихе, с тех пор он стал моим хорошим другом. Энди Хоуэлл (Andy Howell), Тод Брэтруд (Todd Bratrud), безумный Джейсон Джесси (Jason Jessee).

Да и все они, конечно, отличные райдеры. Оливер Шульце (Oliver Schulze) – совершенно уникальный художник, у нас проходила его сольная выставка. Однажды я был на выставке Николаса Томаса (Nicolas Thomas) и увидел холст, на котором грустный немолодой человек в костюме хоронит скейтборд. Я захотел его купить, но думал, что цена будет какой-то совсем запредельной, и обратился к Николасу с вопросом, сколько она стоит, тогда он просто взял и отдал мне этот холст. Еще один крутой художник, с которым мы сотрудничали, – испанец Маркос Кабрера (Marcos Cabrera), а еще Джонни Родригез (Johnny "KMNDZ" Rodriguez). При том, что эти художники выставлялись в нашей галерее, часть работ перешла в собственность музея, мы никогда не перепродаем их, мы выступаем с позиции промоутеров этих художников, стараемся познакомить с их работами зрителя. 

F&L: А сам ты когда-нибудь работал над дизайном для коммерческого бренда?

Юрген: Нет. Как я уже и говорил, после университета я переехал в Берлин и полтора года проработал фильммейкером в рекламном агентстве. После того, как я уволился, я твердо решил для себя, что больше никогда не буду сотрудничать с коммерческими брендами вроде Coca-Cola или Porsche. И хотя сейчас, например, мы сотрудничаем с Vans, для меня это в первую очередь друзья, а не коммерческая марка. Я лучше буду бедным и счастливым, чем заработаю хренову тучу денег, перейдя на сторону коммерции. К каждому из проектов, над которым я работаю, я отношусь очень лично. Я сотрудничал с Nike, но в том проекте моя задача заключалась в том, чтобы рассказать историю моделей. Они были первым спонсором музея, они очень нам помогли, но у нас и с ними были серьезные беседы по поводу этого спонсорства и его условий. Раньше нашим спонсором был Red Bull, но мы прекратили взаимодействие. Потому что, у нас есть четко обозначенные границы, и если бренд заходит слишком далеко и сотрудничество превращается в коммерциализацию, мы не станем переходить черту, работая на чьи-то интересы. Решения о любом взаимодействии с брендом мы обсуждаем коллективно и решаем, состоится оно или нет. Лично мне, и это только мое мнение, не хотелось бы ходить с логотипом Red Bull на лбу. Что касается коммерции, конечно, круто, что у детей есть возможность покупать для катания китайские доски по 10 баксов, но в скейтбординге, где сегодня столько развитых корпораций, важно иметь DIY-марки, как Own. Вообще это одна из привлекательных сторон скейтбординга – ты можешь сделать свою доску, свой скейтпарк, собственный бренд. 

F&L: Как ты относишься к множащимся модификациям досок: лонгборды, пенни борды, снейк борды и всякие другие борды, которые скейтбордисты, мягко говоря, недолюбливают? Есть они у вас в музее?

Юрген: О, эта тема особенно отразилась в дискуссии о лонгбордах – визуально они очень похожи на скейтборды, только больше, и есть некоторые отличия в используемых технологиях. На самом деле, лонгборд – штука не новая, они появились в 70-х в связи с серфингом. То, что нравилось лично мне, это скорость, которую ты можешь на нем развить. Но в определенный момент лонгбординг стал трендом. К нам часто приходили те, кто как раз оказался под его влиянием, и говорили: «Ну да, клевый у вас музей, но что-то я не вижу лонгборды». У нас есть несколько лонгбордов 70-х годов, каждый из которых уникален как часть истории скейтбординга. Один из нью-йоркских брендов сделал классную графику на деке: «FUCK LONGBOARDING». Конечно, я нашел ее и купил для музея. Собственно, эта надпись стала и моим ответом на вопрос вышеописанных вопрошающих. 

Как-то раз я стоял на станции метро (с собой у меня был скейтборд), и на другой стороне платформы ехал какой-то парень на лонгборде, а впереди него шла пожилая пара. Было очевидно, что кататься этот парень не умеет, а доска у него при этом была здоровенная. В какой-то момент он потерял контроль над управлением, сбил пожилую даму, и она упала на рельсы. Я спрыгнул с платформы на рельсы, помог ей выбраться, а когда приехала полиция, я подошел и сказал, что старушку сбил парень на лонгборде. И что вы думаете? На следующей день в местной газете вышла статья о том, каких бед натворил скейтбордист. Так что у меня есть и личная история, укрепляющая мое негативное отношение к лонгбордистам. С другой стороны, я знаю и другие истории – истории о том, как в кризисные времена только продажа лонгбордов и всяких пенни бордов помогла скейтшопам удержаться на плаву. С точки зрения музея мы никогда не старались поучать кого-то. Если ты получаешь удовольствие от катания, на чем бы ты ни катался, это здорово. Если тебе весело кататься на пенни – ради бога, только помни о безопасности окружающих людей и никого не сбивай, потому что потом все эти грехи вешают на скейтбординг, а дурацких клише вокруг него и так хватает.

F&L: Увезешь ли ты из России что-нибудь для музея?

Юрген: Я купил для него когда-то один российский скейтборд на ebay у одного человека, с которым мы до сих пор поддерживаем связь. Я стараюсь общаться с людьми, у которых покупаю то, что станет экспонатами музея, они пишут мне, какие доски у них есть и предлагают мне купить что-то. Мне очень интересно, что происходит в скейтбординге восточнее от Германии. Но постоянно отслеживать, что происходит на локальной сцене, трудно. Я был в Москве на контесте, видел здесь парк Vans, и все это меня впечатлило. Но я не был в местных скейтшопах, без которых нельзя сложить представление о локальной сцене. Для меня важно не просто находить и покупать предметы, чтобы отвезти их в галерею, самое главное в любой локальной сцене – это люди, и это главная причина, по которой у меня есть музей. Просто придя в местный скейтшоп и не зная людей, ты ведь даже не поймешь, что из этого всего действительно локальное.